Современная российская интеллигенция и проблема признания властного режима

26.07.2014


Александр Рубцов

 

Репутация и легитимность режима и самого времени могут быть напрямую связаны с проблемой знания и «истины», причем «истины», приближающейся к философической.

Научным работникам иногда свойственно игнорировать одновременно и политику, и философию («своей работой мы и так вершим политику», а наука и без того «сама себе философия»). Тем не менее великие ученые всегда так или иначе, в той или иной мере были философами — или не были великими. Но как только в сознании подключаются дополнительные, максимальные, безоговорочные, безжалостные и беспощадные уровни рефлексии, тут же осыпаются и все прочие автоматизмы и во всей полноте встает проблема «универсальной легитимности» — истины, времени, политического режима, красоты и добродетели, собственного существования. Иначе говоря — проблема универсальной репутации как «реноме мира».

Когда здесь что-то не складывается, вполне самореализовавшиеся и намного более других состоявшиеся люди, к тому же обеспеченные, вдруг ни с того ни с сего едут в ссылку, идут в тюрьму или на костер, лишаясь жизни, свободы и любимого дела, а с ним и, казалось бы, смысла существования как основы внутренней и внешней репутации. То, что академик Сахаров понимал под ценностью свободы и нормами демократии, было для него своего рода научной истиной, результатом строгого, безупречного вывода и доказательства — и именно поэтому он был столь непреклонен, прямолинеен и на редкость бесстрашен.

Нечто подобное происходит и в художественной среде. Индивидуалам проще выстраивать отношения с властью и совестью, но людям, за которыми стоят коллективы и бренды, приходится выбирать между репутацией творческой, политической и человеческой. Здесь водораздел в заигрывании с властью часто проходит между «прихватить лишнее» и «не потерять оставшееся». Но в обоих случаях это плохо сказывается на репутации самой власти, либо не по уму и заслугам одаривающей сервильные ничтожества, либо работающей на грани и за гранью шантажа в отношении представителей искусств ресурсоемких, сложно-технологичных и институционализированных, проще говоря, зависимых. Поэтому лицом протеста может стать актер, но не главред, виолончелист, рокер или бард, но не руководитель ансамбля или дирижер. Акционизм в идеале наименее зависим от связанной с государством инфраструктуры, но и здесь есть выбор между высокохудожественным освоением госбюджета и скандалом. Здесь репутация обеспечивается не изделием, а мгновением самой биографии, то есть впрямую впечатывается в жизнеописание и так же впрямую вычитается из него.

Особая тема — частная благотворительность. Поляризация мнений вокруг участия Чулпан Хаматовой в списке доверенных лиц первого лица часто не учитывает цены этой сделки — жизней тех, кто без этой помощи был бы очевидно обречен. Здесь проблема репутации и качества биографии опять же переадресуется самой власти, методично создающей такие условия и без стеснения и сантиментов эти унизительные, иногда просто людоедские условия использующей. Однако это уже вопрос разделения аудитории и морально-политической цены такого рода отношений для самой власти. «Наверху» считается, что это эффективный размен: власть готова полностью терять остатки репутации в узком кругу осведомленных и разбирающихся ради достижения эффекта у тех, кто реагирует на список доверенных лиц, не приходя в сознание.

Примерно так же можно протестировать нашу ситуацию в отношении четырех уровней легитимации, выделяемых Бергером и Лукманом[9].

На нулевом уровне нет нужды в легитимации, поскольку институт здесь существует просто как факт, не нуждающийся в подтверждении ни в интерсубъективном, ни в биографическом плане, проще говоря, ни для себя и ни для других. Но как только возникает коммуникация, например между поколениями, тут же встает проблема выявления и обеспечения легитимности передаваемого.

На первом уровне такая легитимность элементарно встроена в усваиваемый словарный запас и ничего более не предполагает. В этом горизонте самые быстрые и успешные ответы на детские вопросы о смыслах, связанных со словами, выглядят просто: «так уж устроены вещи». Далее этот «детский» тип сообщения и легитимации можно распространить и на политический инфантилизм взрослых. В этом отношении мы сейчас входим в сложный период: в активную жизнь вступает поколение, которое ничего кроме нынешнего порядка не видело. У этого поколения повышенные претензии к качеству жизни, институтов, режима и к репутации власти в целом, но часто бродит почти бессознательное «так было всегда» (знать о другом времени и жить в нем — не одно и то же). Нет и опыта переживания интенсивных перемен. В данный момент автоматической интеграции этого поколения в существующий порядок мешают как минимум два фактора: цивилизованно протестующие в Киеве и вандальная контрпропаганда центральных СМИ в России, стиль всего политического официоза. Причем не ясно, что больше влияет на неокрепшие умы — эстетика протеста или безобразная реакция на него со стороны власти, камуфлирующей ОМОНом испуг, судя по оборонительно-наступательной активности, ставший хроническим.

Второй уровень легитимации содержит будущие теоретические объяснения в зачаточной форме и включает пословицы и поговорки, моральные максимы, легенды и сказки, графические и поэтические изделия, видео. Здесь мы обнаруживаем очевидный и даже критичный дисбаланс. Протестное движение породило и продолжает успешно исторгать из себя целую субкультуру, в которой участвуют блогеры, граждане-поэты, карикатуристы, публицисты легкого жанра, дизайнеры оформления протестных акций (в том числе самодеятельные), акционисты и пр. Средний уровень высок, есть вещи шедевральные. Пошлости и халтуры в целом немного, заказуха исключена (работа на власть дает на порядки больше деньгами и карьерной «натурой»). В зоне влияния власти, наоборот, зияет провал, заказные изделия халтурны или неквалифицированны, самодеятельность отсутствует, эпос не складывается, за сомнительные остроты вагоностроителей приходится не по-детски возвышать. И до сих пор никто не приколотил себя гвоздями к Спасским воротам в знак любви к руководству. Все это, пожалуй, лучшее и неопровержимое свидетельство истощения запасов легитимности режима и соотношения репутаций в политическом конфликте.

«Третий уровень легитимации содержит явные теории, с помощью которых институциональный сектор легитимируется в терминах дифференцированной системы знания. Такие легитимации предусматривают хорошо понятные системы отсчета для соответствующих секторов институционализированного поведения. Из-за их сложности и специализации они зачастую поручаются специальному персоналу, который передает их с помощью формализованных процедур посвящения»[10]. Здесь также обнаруживается явный дисбаланс. Концептуальная критика режима и курса легко подавляет любые сервильные «теории», а в деле рациональной легитимации властям приходится обращаться к услугам теоретиков, в настоящей науке имеющих примерно такую же репутацию, как Шилов, Глазунов и Люся Реммер в живописи. Здесь проступает глубинная взаимосвязь между качеством режима и если не истиной, то по крайней мере нормальной научной добропорядочностью. Зато заказная работа на фальсификат может порождать яркие инновации, такие, например, как коррекция данных экзит-поллов, придуманная, кажется, ВЦИОМом.

«Четвертый уровень легитимации составляют символические универсумы. Это системы теоретической традиции, впитавшей различные области значений и включающей институциональный порядок во всей его символической целостности <…> Уже на предыдущем уровне можно было обнаружить большую степень интеграции определенных областей значений и разрозненные процессы институционализированного поведения. Теперь же все сектора институционального порядка интегрированы во всеобъемлющую систему отсчета, которая составляет универсум в буквальном значении слова, так как любой человеческий опыт теперь можно понять как имеющий место в его пределах»[11]. Здесь локальные теории и объяснительные схемы включаются в более универсальные системы значений, содержащие «общую теорию космоса» и «общую теорию человека». Всякий опыт помещается в единую космологическую и антропологическую конструкцию. Когда-то ее не совсем корректно называли «научным мировоззрением», затрагивающим высшие уровни идеологии, которая теперь все более приобретает латентный и теневой характер и ориентируется скорее на управление «идеологическим бессознательным» (А. Ксан).

Эта тема заслуживает отдельного и подробного разговора, здесь же можно отметить два ключевых обстоятельства. Во-первых, символические универсумы такого рода с некоторых пор во многом демонтированы или просто разрушены, стихийно или целенаправленно. Целостности такого рода складываются в редких случаях и у особого рода субъектов. Болезненно ощущается метафизическая потерянность и осиротелость. Народ окормляется плохо переваренным идеологическим постмодернизмом, что в просторечии зовется «кашей в головах». В этих условиях любая легитимность неполноценна, а репутация делегитимируется как явление и институт. Мало доверия к взлетам репутаций, но и, казалось бы, необратимо порушенное реноме мало что меняет в положении разоблаченных и даже в отношении к ним со стороны наблюдающей массы.

Во-вторых, набирает силу жесткая конкуренция двух основных укладов универсальности: рационально-либеральной и консервативно-мистической. Содержательно рациональный уклад на третьих и четвертых уровнях легитимации (теории и универсум) пока вне конкуренции, однако на уровне институтов идет атака на науку при демонстративной поддержке всего потустороннего и мистериального. Дело даже не в разрушительной реформе академической науки, проводимой людьми, на порядок более далекими от идеалов и стандартов строгого знания, чем-то же академическое сообщество. Формализации (в том числе библиометрические), предпринятые в том числе в рамках построения «Карты российской науки», настолько очевидно некорректны методологически и методически, что выглядят скорее едва ли не целенаправленным ударом по репутации отечественной науки и знания в целом, а точнее ложным доносом и грубой дезинформацией в целях диффамации. В качестве альтернативы, приближающей к складыванию символического универсума, выступает золоченая помпезность церковного официоза, агрессивные, порой просто злобные претензии на контроль общественной морали и массовые бдения в очередях к привозным святыням, полные и ничуть не менее ценные аналоги которых мирно отлеживаются в московских храмах.

Что же касается этой идейной сборки в целом, то вкусу нашего идеологического официоза, кажется, более всего соответствует стиль того, другого Леонтьева, настоящего (Константина): «Гнилой Запад — да, гнилой, так и брызжет, так и смердит отовсюду, где только интеллигенция наша пробовала воцаряться». Да здравствует социализм, ибо «социализм есть феодализм будущего… то, что теперь крайняя революция, станет охранением, орудием строгого принуждения, дисциплиной, отчасти даже и рабством». «Государство обязано быть грозным, иногда жестоким и безжалостным, должно быть сурово, иногда до свирепости». «Общественные организмы (особенно западные), вероятно, не в силах будут вынести ни расслоения, ни глубокой мистики духовного единства, ни тех хронических жестокостей, без которых нельзя ничего из человеческого материала надолго построить. Вот разве союз социализма («грядущее рабство», по мнению либерала Спенсера) с русским Самодержавием и пламенной мистикой (которой философия будет служить, как собака) — это еще возможно, но уж жутко же будет многим. И Великому Инквизитору позволительно будет, вставши из гроба, показать тогда язык Фед. Мих. Достоевскому. А иначе будет либо кисель, либо анархия…»[12]

 

[9] Berger P. L., Luckman T. The Social Construction of Reality. A Treatise on Socology of Knowledge, 1966; Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995.

[10] Ibid. P. 157.

[11] Ibid. P. 158.

[12] Цит. по: Орешин Б., Рубцов А. Сталинизм: идеология и сознание. В кн.: Осмыслить культ Сталина. М.: Прогресс, 1989.

 

«Отечественные записки» 2014, №1(58)

 


 

Написать ответ