Режим принудительного доверия в Советской России

04.04.2014

Алексей Тихомиров

Алексей Александрович Тихомиров (р. 1979) – историк, сотрудник Университета имени Гёте (Франкфурт-на-Майне).

 

В 1936 году на экраны советских кинотеатров вышел фильм Ивана Пырьева «Партийный билет». Впервые широкой публике был дан ясный ответ на вопрос, кому нужно доверять, а кому доверять нельзя.

В киноэпопее партия инсценируется как высшая моральная инстанция, которая утверждает монополию над сферой доверия: она определяет и наделяет, дозирует и отбирает доверие как индивидуальный ресурс успешности, маркер статуса и показатель интеграции в советское общество. Главная героиня Анна Куликова – образцовая коммунистка и активистка – влюбляется в Павла Каганова – скрытого кулака, убийцу и предателя, работающего на иностранную разведку. Павел втирается в доверие к Анне и ее семье, используя их высокий авторитет для стремительного взлета по партийной и карьерной лестнице. По заданию врага он похищает партийный билет супруги, предавая ее доверие и любовь. Открытие пропажи оборачивается для Анны исключением из ВКП(б), публичным актом лишения доверия со стороны партии, совершающимся в кругу коллег, товарищей, друзей и супруга. Сцена суда над Анной показывает, как партия лишает советского человека доверия, заставляя героиню испытывать стыд, вину и раскаяние[1].

Партийный билет представлен в фильме как документ, удостоверяющий наличие доверия, как его материальный эквивалент. Диктатура объективирует доверие в партийном билете как индикаторе принадлежности и знаке близости к центральному источнику доверия – ВКП(б). Потеря членского билета приравнивалась к потере «большевистской бдительности», «чести и доверия партии». Поэтому инцидент с Анной накануне начала Большого террора – это призыв к повышенной бдительности, к недоверию по отношению к повсюду скрытым врагам советского порядка. Фильм показывал, что партия требовала к себе полного доверия при игнорировании горизонтальных межличностных отношений. На экранах кинотеатров зритель сталкивался с демонстрацией принудительного доверия к партии, которую в сталинской повседневности всеобщего недоверия переживали миллионы советских людей. Публичная инсценировка режима принудительного доверия на экранах кинотеатров стала прологом к Большому террору, подстегивая эпидемию доносительства в качестве доказательства большевистской бдительности и преданности партии.

Анализ грамматики доверия и недоверия в Советской России позволяет глубже понять механизм укрепления стабильности и принятия населением политического порядка большевиков. Я утверждаю, что захват монополии на определение и объективирование, распределение и дозирование доверия и недоверия позволил государству и партии сформировать особый режим принудительного доверия[2]. Его жизнеспособность базировалась на удовлетворении базовой потребности человека в доверии за счет формирования веры в центральную власть (прежде всего лидерам государства и партии) при одновременном поддержании высокого уровня недоверия к государственным институтам.

С одной стороны, режим принудительного доверия позволял государству получить доверие населения за счет персонификации политики и выстраивания каналов коммуникации с вождями «лицом к лицу», проводить эмоциональную мобилизацию населения и устанавливать дисциплину за счет многоуровневой социальной дифференциации населения на своих – «друзей» – и чужих – «врагов». С другой стороны, режим принудительного доверия предоставлял индивиду шанс избавиться от угнетающего ощущения недоверия и заслужить доверие государства и партии, предоставлявшее гарантии покровительства и безопасности, доступ к материальным и символическим ресурсам, необходимым для нормализации повседневной жизни.

В гораздо большей степени система принудительного доверия базировалась на соблюдении морально-нравственного кодекса чести, связывавших государство и население моральными узами взаимных обязательств и прав, гордости и стыда, и в гораздо меньшей степени она нуждалась в исправной работе законодательной системы, государственных институтов и гражданского общества.

 

Примечания

[1] Kaganovsky L. Visual Pleasure in Stalinist Cinema. Ivan Pyr’ev’s The Party Card // Kiaer Ch., Naiman E. (Eds.). Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside. Bloomington: Indiana UP, 2006. P. 35–60; Shcherbenok A. The Enemy, the Communist, and Ideological Closure in Soviet Cinema on the Eve of the Great Terror (The Peasants and The Party Card) // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2009. Vol. 10. № 4. P. 753–777.

[2] Термин «принудительное доверие» ввела в научный оборот Алена Леденева при рассмотрении феномена круговой поруки. См.: Ledeneva A. The Genealogy of «Krugovaya Poruka»: Forced Trust as a Feature of Russian Political Culture // Marková I. (Ed.). Trust and Democratic Transition in Post-Communist Europe. Oxford: Oxford UP, 2004. P. 85–108.

 

«Неприкосновенный запас» 2013, №6(92) Алексей Тихомиров, «Режим принудительного доверия» в Советской России, 1917-1941 годы

Написать ответ